Девушка и смерть онлайн

12-01-2016, 18:04

Реклама:

Девушка и смерть
Девушка и смерть - смотреть онлайн бесплатно в хорошем HD качестве
0Проголосовало: 0
Год:2012
Страна:Россия, Нидерланды, Германия
Бюджет:$3 500 000
Жанр:
Время:2 часа 7 минут
Рейтинг:Кинопоиск: 6.826 (2449)
IMDB: 6.30 (540)
Актеры:, , , , ,
Режиссер:
    Описание:Николай возвращается в заброшенный отель, где пятьдесят лет назад он встретил свою единственную любовь. Охваченный воспоминаниями, он заново переживает трагическую историю своей юности, являясь одновременно рассказчиком и героем повествования. Действие разворачивается в трех временных пластах - в конце XIX века (времена юности героя), в пятидесятые годы XX века и в наши дни
    Кукольный домДушка-Маковецкий, сменивший шапку-ушанку на элегантную шляпу, сходит на пустынный перрон. В руке – букет белых роз, за пазухой – томик Пушкина. Прихрамывая, он идет к старому кладбищу. И чудится ему мелодия Шопена, доносящаяся из глубин близрасположенного заброшенного дома. Взломав дверь подвала, пожилой врач двигается навстречу манящим фортепианным аккордам сквозь череду сырых, пропахших пылью комнат. Гулко раздаются шаги в пустоте, скрипят лестничные ступени, а давно забытая мелодия звучит все отчетливее, сливаясь в сознании мужчины с шорохом дождя, пролившегося пятьдесят лет назад за окнами этого уединенного отеля. Героем Маковецкого овладевают воспоминания о тех временах, когда у него еще было лицо Леонида Бичевина, нечаянно влюбившегося в хорошенькую куртизанку Элизу. Проклятый старый дом наполняется жизнью и готовностью вновь засвидетельствовать сентиментальную историю любви. Сердце замирает в сладком предвкушении чуда, уже совсем готового пробить клювиком скорлупу привычной реальности и вылупиться на свет божий золотой птицей эпохи романтизма. И думаешь: «Ай да Стеллинг, ай да сукин сын, ай да самопровозглашенный «обрусевший голландец»!» Ведь правда, первая попытка заглянуть в ту самую нашу загадочную душу пусть не без перегибов, но удалась. В этот раз режиссер хотел снять оду русской классической литературе, передать ее дух, не покушаясь при этом на букву. За попытку, как говорится, спасибо, но по дороге, вымощенной благими намерениями, идите сами. Нет, поначалу эта игра увлекает. Николай кладет на могилу своего прошлого белоснежный букет, и ты понимаешь, что вот здесь бы сборник не Пушкина, а Северянина ему подмышку, потому что по инерции начинаешь декламировать, как хороши, как свежи были розы твоей любви, и славы, и весны. Смотришь на комнату Элизы, похожую на кукольный домик, набитый нелепыми безделицами: кружевными салфеточками, фарфоровыми статуэточками, резными шкатулочками и бронзовыми подсвечничками – и невольно вспоминаешь купринское сравнение проституток с капризными неразвитыми детьми, живущими какой-то странной феерической жизнью. Потом кажется, что тут определенно есть что-то бунинское - любовь-вспышка, которая не повторяется и не забывается. Слегка недоумеваешь, как заявленный Золотой век соотносится с декадентным образом Литвиновой, но не более, чем недоумевает главный герой, которому в столовой зале вместо чая подали микстуру. А в какой-то момент атмосферная эклектичность начинает утомлять. Элиза так и не превращается в Настасью Филипповну, зато начинает явственно походить на Маргариту Готье (и почему возлюбленный не выбрал для нее камелии?), Николай же вовсе не приобретает черт, характерных хотя бы для какого-то классического героя: хоть Хитклифа, хоть Базарова – право, подошел бы уже любой вариант, лишь бы не лицезреть этот бесхребетный инфантилизм. Зато здесь читают «Я помню чудное мгновение...»: вместе и по отдельности, на русском и на французском, случайно сталкиваясь в коридоре и лежа на любовном ложе. Читают настойчиво, но, увы и ах, без божества и вдохновения. И кажется, что вульгарнее этого посвящения Анне Керн может быть только шопеновский ноктюрн да, пожалуй, сгорающая от любви и чахотки героиня. Такой вот навязчивый лейтмотив, к бесконечному повторению которого и свелось в итоге восприятие режиссером целого культурного пласта. Когда понимаешь, что все ранее пришедшие на ум сопоставления - не более, чем субъективное желание найти в фильме больше, нежели в него заложено, становится как-то очень грустно и стыдно за собственную наивность. А обитатели кукольного домика продолжают тем временем проживать свою искусственную жизнь: бесстрастно занимаются сексом сквозь слезы, картинно усаживаются на кровать спинами друг к другу, выряжаются в скособоченные парики, затягиваются корсетами, рисуют румянец и припудривают туберкулезные пятна на белоснежных плечах. Наверное, чтобы казаться еще более ненастоящими. И когда в глазах пожилого уже Николая застывает условное: «Мисюсь, где ты?», - ответ на ум приходит всего один: «В шестой палате». Самое забавное, что все это визуально вполне привлекательно, и, сократи хронометраж минут до пяти, фильм стал бы достойным видеорядом для какой-то из песен «Poets of the Fall». Хотя есть в картине три вещи, которыми можно любоваться бесконечно и на повторе: как Бичевина бьют дубиной по хребтине, как Литвинова непринужденно покоряет изяществом ломаных движений и… как Бичевина бьют дубиной по хребтине. Так вот, кино это, безусловно, красивое и даже в каком-то смысле атмосферное. То, что герои не страдают комплексами Блока и синдромами Льва Толстого, тоже простительно. В конце концов, сам Александр Сергеевич говорил, что поэзия должна быть глуповатой – так почему бы не воспринимать «Девушку и смерть» как своеобразное стихотворение на кинопленке? А потому что простить можно все, кроме пустоты. Пошлости. Банальности. В фильме Николай привозит Элизе подарок, симпатичную такую розовую коробочку, внутри которой лежит ночная сорочка. И получается, что, несмотря на свою неземную любовь, молодой врач все равно считает избранницу дамой исключительной доступности. Кем Стеллинг считает своего зрителя, подсовывая ему красиво упакованный симулякр, думать не хочется. Равно как и том, что для режиссера представляет собой русская литература, потому как кажется – нечто, покрытое пылью и паутиной, болезненное и чахоточное. Такое вот, если хотите, за державу обидно. Такую бы этому голландцу кузькину мать. Не нужно топить солнце моего патриотизма – оно потонет само, дайте время. А пока оставьте хоть что-нибудь, хоть это последнее, русскую классическую, не истекающую слюной шлюховатой Карениной и не гарцующую цирковой лошадкой по замкнутому кругу одной-единственной пушкинской строфы.

    Влюблённые разрушают времяСтеллинг в режиссуре, как Тургенев в русской прозе, - великий стилист. Он работает по формуле Пришвина: «На каждый новый блин требуется новая сковорода». Каждое новое произведение искусства требует новой формы. Киноработы Стеллинга стилистически безупречны не потому, что красивы с художественной точки зрения, а потому, что их форма единственно возможна для сообщаемого ими содержания – ни убавить, ни прибавить. Как охарактеризовать стиль последнего фильма Йоса Стеллинга в двух словах? Наверное, эпитетов не хватит. Было ощущение медленного театра (может, даже медитативной оперы, где слова, как и минуты, виснут в воздухе, не падая). Не того театра, что творится на наших глазах, а того, в который на наших глазах всё превращается, чтоб в какой-то совершенного неожидаемый момент все декорации рухнули, все маски сгорели, все обманщики-зеркала засветились, как чистая гладь живой воды. И все стало настоящим. Живым. Вечным! А еще в стилистике фильма очень выигрышно смотрятся рядом живое и мертвое: статуэтка рядом с живой девушкой; кричащий макияж, напоминающий грим проститутки или покойника, рядом с трепетно-акварельным, бледным до прозрачности лицом, с которого любовь и болезнь смыли все следы игры, обмана; старая пародийно сниженная Джульетта, отдавшая душу актерству, и та, что в реальности (не в книге или театральном спектакле) осмелилась любить так же, как шекспировская, и т.д. Идейное напряжение фильма вторит этому визуальному контрасту. Первая мысль, которую я считала: всемогущее бессилие памяти. Вторая: фраза «девушка и смерть» сродни словосочетанию «первая любовь», в слове «первая» уже содержится намек на умирание. Впрочем, нет. Не хочу так прямо, считая, говорить об идеях. Вспомнились слова Пришвина, то, как он называл четкую идею в искусстве – «атака с криком». Кто-то из критиков, а у фильма «Девушка и смерть» довольно хорошая пресса, назвал его «поэмой о вечном возвращении». И тут правда каждое слово – и первое, и второе, и третье. Вот об этом стоит поговорить подробнее. Поэма Я бы сказала «музыкальная поэма», ведь Шопен, раскрасивший это живописное кино легчайшими траурными звуками, был именно поэтом в музыке. Поэма имеет не только вполне событийный сюжет, но и вполне ощутимый ритм, который, как и в стихах, как и в музыке, приподнимает читателя/зрителя/слушателя над происходящим, и делает важным не то, что совершается или случается (история), а то, что, как ритм сердца, как его музыка, чувствуется, ощущается, заставляя быть более живым (именно более – в искусстве такое возможно). Поэзия, как и музыка, не информация, не сообщение, не рассказ, а прикосновение. Думаю, каждый смотревший может сказать о «Девушке и смерти»: коснувшееся меня. Режиссер считает, что «кино ближе к музыке, чем к литературе, потому что если книги апеллируют к разуму, то музыка обращается к сердцу. Интеллект, ум не столь уж важны. И кинозритель, и кинорежиссер, воспринимая и создавая фильм, должны идти от сердца. Диалоги всегда рассудочны. Мозг врет, сердце не обманывает никогда». Впрочем, и поэмы зачастую тоже пишутся против рассудка и диалогов. И в поэмах, как и в этом кино, часто соединены не события, а скоропроходящие отблески жизни в какой-то единый большой свет. Режиссерская формула Стеллинга: не когда история рассказывается, а когда она останавливается, происходит главное в фильме. «Остановка истории - миг наивысшего подъема чувств» (Й. Стеллинг). «Девушка и смерть» вся из таких остановок – времени, памяти, любви, смерти, жизни. Да и Вечность, о которой звучит и которую значит это кино, не остановка ли? Как те 20 минут, что постаревший герой провел с книгой Пушкина в руках, выпав из жизни, не заметив даже ухода Нины… Возвращение Когда-то я писала о «Черничных ночах» Карвая (кстати, скоро мы в клубе смотрим его новое кино), и в отклике моем были такие строчки: «Ну, что мы – европейцы – можем знать о нежности философии повторений и о медлительной красоте мифа вечного возвращения? Нам что знакома маниакальная одержимость прошлым? Или теплота остывших воспоминаний... со вкусом будущего?» Сейчас я отвечаю на эти вопросы: «Да. Да! Знакомо, потому что знакомо Стеллингу». И Пушкину, которого режиссер именно так понял. Лирическое напряжение пушкинского текста держится противоположностью строк «Я помню чудное мгновенье…» / «И я забыл твой голос нежный…» / «Душе настало пробужденье». Я помню чудное – я забыл нежное – опять явилось. В результате их взаимной электризации возникает – совершенно иррационально, кстати, - главное значение «К***» - НАВЕЧНО. Потому что воскрешение («И для него воскресли вновь…») смертью не заканчивается. Воскресшее принадлежит жизни. Даже любое «мимолетное виденье» прошлого, которого, словно живая вода музыки Шопена, касается память и оживляет вновь и вновь, и вновь… Вечное Это фильм пропитан ностальгией по Вечности. В некоторые минуты просмотра казалось, что вершащееся в нем существует в совершенно иных – запредельных - измерениях бытия. Главное ощущение от живого соприкосновения с чужой памятью (а зритель в буквальном смысле попадает, врастает в нее): всё, что вокруг, уже было. Ритм прошлого создает нереальное переживание, которое сродни deja vu. Истина происходящее, правда, или же фантазии и сны героев, или наши, или мои, было или не было?.. Легкий маятник этих «тикающих» вопросов раскачивает загрубелое в буднях и суете сердце. И начинаешь догадываться, и догадка эта приносит сразу и боль, и нежность: воспоминание в фильме Стеллинга – всеобщее. Потому что первая любовь вообще всех людей на земле – это обязательная потеря-смерть. И обязательное дежа вю, вечно мнящаяся, кажущаяся, мреющая история, нет, лучше - музыка, которая не умрет вместе с нами. Потому что и мы не умрем. (Хоть, может быть, атеист Стеллинг так не думает). Ценность искусства, как и философии, прежде всего в том, насколько оно способно поставить нас лицом к лицу с метафизическими реалиями, с экзистенциальным пространством (или простором). Ведь только столкновение с ними, преображая нас и всё, что вокруг, открывает совершенно иные измерения бытия, придает ему необыденный смысл. В моменты созерцания этого смысла (а это могут быть считанные миги даже в двухчасовом кино) нас вдруг озаряет: это и есть именно то, чего мы искали и не могли найти всю жизнь. Потом это понимание, эта память куда-то теряются, и все опять как у Пушкина: «Без божества, без вдохновенья, / Без слез, без жизни, без любви». До поры. До следующего воскрешения искусством. P.S. «Вообще кино - это рай. Или так: рай - это кино. Кино - это панацея, бегство от жизни. Отдушина. Как религия. Искусство, дети - все это мечта, благодаря которой забываешь о своей печали» (Йос Стеллинг).
  • 0

    Не нравится

Просмотров • 98

Отзывы

  • Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив